И вот они расселись вокруг огня и зашевелили языками.
— Я могу, — начал Первый, — думать о главном.
Все вздрогнули. Облака сели на землю. Змеи разучились ползать и сделались теплыми. Первый сморщил голову. Подумал о главном. Стало хорошо.
— Я могу делать назад, — произнес Тот-Что-Под-Шапкой.
Его разрезали на куски и съели: никто не хотел назад.
— Я могу говорить с мертвыми, — ухмыльнулся тыльный шаман. Оставшиеся открыли рты поглубже, а глаза пошире. Стало тихо, перестали чавкать. Он сказал два длинных слова, и все умерли.
Так, — кивнул шаман. Теперь будем говорить.

***

Все орки — свирепые берсеркеры, но среди них родится один, которого будут бояться сильнее всех прочих. Он будет не просто вожак, но самозваный пророк самих богов. Он станет грозным воплощением всей грубой силы Церебруса, самым упрямым и свирепым орком из всех. Еще он сможет похвастаться и умом Ильтигора. Он — грядущий предводитель величайшей охоты за последние тысячелетия, повелевающий бесчисленными ордами соплеменников. Так говорят в лесах. Так говорит легенда.

Если это и правда, то это точно не про Зиморостика.

Зиморостик — девятый ребенок в семье вождя-охотника племени Шарпшарка Егыра Не-Больше-Раза и матери-охотницы Ю Скиталицы, родившийся под конец месяца Зимохода. Мать-охотница Ю была поцелована богами, — дети у нее рождались часто, считались мальчиками. Непривычные для орка синие глаза новорожденного с любопытным вниманием смотрели на мир с первых дней; тем удобнее было то, что на Зимку отныне и надолго совершенно не обращали внимания и не питали на его счет никаких надежд. Отец всегда приходил посмотреть на нового ребенка, которого ему дарила жена, всегда молча смотрел и всегда молча уходил. Но вот в день, когда шаман дал младенцу имя, Егыр пришел впервые увидеть Зиморостика. Вздохнул и соизволил высказаться.
— Не жилец, — буркнул он. — Скоро помрет.

Шло время. Ростик пережил холодную зиму, пережил переход вглубь леса. Пусть и медленно, но подрастал, учился ходить, затем бегать и громко орать. Взял свой первый след, натянул свой первый лук, добыл первого зайца. Ставил ловушки, купался в озере, уходил с семьей все глубже от людей. Отличался тихим нравом. Не хотел дышать воздухом охоты, плакал. Кто-то наступил на его тень, сказал шаман, и теперь его радует только дым и снег. Зиморостик и есть. Но Зимка покорно учился, молчал. И, назло всем прогнозам, не умирал. А как выучился говорить, — тут-то все об этом пожалели. И, устав от кучи вопросов, отослали к шаману Щукарю Нелепому и наказали, что если выгонит его дед, то чтоб с вопросами к охотникам не приставал. И малому какая-никакая учеба, и старику-духов другу отрада. А учеников он всяко больше недели не терпит, прогоняет.

***

Щукарь взглянул в синие глаза Зиморостика и рассмеялся.
— Ждал, — провел по щеке орчонку. — Отец твой сильный как медведь. Ловкий как рысь. Иногда смеется, и тогда жена рожает ему мальчиков. Медвежат. Рысят. А ты снежный, будто рыба.
Услышав такое, Зиморостик хотел убежать, но почему-то остался. И зачем-то спросил:
— Вы шаман, да?
Вопрос был глупый, мальчик это понимал. Все знали, что Щукарь шаман. Зимка зажмурился, мысленно ругая себя. Но вместо затрещины почувствовал руку на плече.
— Боги полюбили тебя. Придумали мир, чтобы тебе было не скучно.
И запел пронзительно, глубоко.

С того дня дед учил его. Говорил. Показывал. Шептал и пел.
Когда приходило время, скидывал мех с плечей.
— Пот в плаще заблудился, — говорил. — Хотел наружу, а попал впросак. Дымом закрылся. Бери, Зимка, бубен.
Зимка покорно брал бубен и звал духов вместе с дедом. Но то ночью. Днем же бродил по лесу, совершал маленькие детские подвиги: ловил всех, кого надо, нюхал травы, избегал людей. Вечерами дед учил, а Зиморостик учился. А ночью — снова бубен, дым.
— Не умеешь воздухом охоты дышать, — как-то сказал дед Щукарь.
Рассмеялся.
— Утки летают лучше Зимки.

Зимка вспыхнул, расстроился. Но не ответил. Он уже узнал все о превращениях. После синего дыма немного побыл кошкой, после черного — червем, после белого — луной. А хотелось побыть простым охотником с длинным луком и твердыми ногами. Но звери не боялись его, а он любил зверей и не хотел их убивать.
— Выпей, на. Чужих снов не бери, своих хватит. Лед в тебе надо выжечь. Снег тебе на тень насыпали.
Выпив, орчонок закашлялся, в груди словно зажгли костер, а звезды словно стали ближе, опустились в кроны деревьев.
Проснувшись утром, он не помнил о колдовстве. Зато стал брать след и бить точно в глаз.

Дед прожил необычно долго. На его веку случилось столько всего, что немудрено было тронуться рассудком. Его уважали, к нему шли за помощью, верили, когда тот велел собираться и уходить, но все знали — тыльный шаман разумом своим духам платил. И только Зимка слушал все, что говорил шаман. Когда дед не вышел к ритуалу ночью, а оставил тело и ушел к Великим Песням в земли Вечной Охоты, Зиморостик молча плакал. Щукаря звали колдуном, — разве это так? Духи боялись его, а предков у него не было, — говорили, что он родился, когда Солнце еще было Волчьим Глазом. Охотники молчали над его амулетами. Он пел лесу и шутил так, что боги еще не отсмеялись.

***

Вот словно ждали этого. Как умер шаман, на следующий день прибежали охотники и наказали уходить — встретились с людьми в версте другой. Зимка не понимал, почему они уходят все дальше, а люди при этом все ближе. Он собирался вместе со всеми, когда началась стычка.
Взрослые его племени отправились в земли Вечной Охоты, захватив с собой немало убитых людей. Но выжившие захватили с собой орочьих детей. А кого не смогли, зарезали тут же, остальным в назидание. Зимка не хотел в рабство, но и умирать не хотел. Оставалось лишь униженно, позорно убежать, оставив братьев, оставив охотников, оставив родителей.

Некому сложить им погребальный костер. Некому снарядить.
Сбежал Зиморостик.

Не выжег дед лед, колет лед сердце; слезы замерзают на бегу.
Живет Зимка теперь на самом горизонте, под солнцем.

Костра не жжет, дым скрывает, — хочет спрятаться от богов.